Учебные материалы

Перечень всех учебных материалов


Государство и право
Демография
История
Международные отношения
Педагогика
Политические науки
Психология
Религиоведение
Социология


3.7. Народническая историография

  Народникам отдавали должное даже их постоянные оппоненты и идейные противники. В.И. Ленин понимал под народничеством «громадную полосу общественной мысли», «целое миросозерцание». Размышляя о ленинском подходе к народничеству, невольно обращаешь внимание на два обстоятельства. Во-первых, в отмеченной целостности было представлено разнообразие историософских позиций и конкретных подходов к истории. А во-вторых, стержень процесса идейного развития исторических представлений народников отличал эволюционный характер тенденции их ухода от революционности к либерализму. Народников объединяло представление о том, что философско-исторической мысли предстоит еще долгий путь познания законов истории. «Существуют, правда, законы, управляющие обществом без его ведома, но это законы естественные, свойственные социальному телу, как физические законы присущи материальным телам. Большая часть этих законов до сих пор не открыта, а между тем они управляли человеческим обществом с его рождения, независимо от мышления и воли составляющих его людей. Отсюда следует, что их не надо смешивать с политическими и юридическими законами, провозглашенными какой-либо законодательной властью, которые в разбираемой нами системе считаются логическими выводами из первого договора, сознательно заключенного людьми» — так, например, представлял себе проблему М.А. Бакунин. Эта мысль, высказанная им в работе «Федерализм, социализм и антитеологизм» еще в 1867 г., затем неоднократно публиковалась, начиная с 1895 г., т. е. со времени издания первого собрания сочинений Бакунина.
  Для идеологов народничества, мыслителей и историков этого направления характерны широкая образованность, знание русских и зарубежных концепций, творческий подход. Патриархи народничества — М.А. Бакунин (1814—1876), П.Л. Лавров (1823-1900), В.В. Берви-Флеровский (1829-1918) -были младшими современниками А.И. Герцена. Поколение, родившееся в 1840-х гг., представляли: П. А. Кропоткин (1842— 1921), Н.К. Михайловский (1842-1904), П.Н. Ткачев (1844-1885/86), Н.Ф. Даниельсон (1844-1918), В.П. Воронцов (1847-1918), В.И. Семевский (1848-1916), И.И. Каблиц (Юзов) (1848-1893), А.Я. Ефименко (Ставровская) (1848-1918). Оно было самым многочисленным. В 1850-е гг. родились Я.В. Абрамов (1858-1906) и Л.Э. Шишко (1852-1910). В.А. Мякотин (1867—1937) принадлежал уже к другому поколению, родившемуся в конце 1860-х. Этими именами не исчерпывается богатое на индивидуальности народническое направление отечественной мысли. Однако упоминание о перечисленных легендарных символических фигурах народничества говорит о богатом наследии удивительного мира идей, оставленного нам каждым из них.
  В 1880 — 1890-е гг. народничество находилось в состоянии серьезного идеологического кризиса. Народники сами тогда подвергли ревизии идеи апостольской проповеди интеллигенции. Исследователи видят корни этого кризиса во второй половине 1870-х гг. Именно тогда, во многом благодаря усилиям ведущего публициста журнала «Неделя» П.П. Червинского, возникает идея «культурничества»; подвергаются критике мнения о выдающейся роли интеллигенции в истории и об исключительной роли идей вообще. «Идеям», как якобы решающему фактору прогресса, противопоставляются «чувства», нравственные и социальные настроения масс, естественные законы жизни, «почва». В 1878—1879 гг. настойчиво высказывается мысль о том, что «незачем особенно заботиться о выработке идеалов будущего строя, потому что в исконных желаниях русского народа мы уже имеем очень солидный фундамент для постройки общественного порядка, неизмеримо высшего, чем ныне существующий». «Бросим иноземную, чуждую нашему народу форму наших идей, заменим ее тою, которая ему свойственна, близка, родственна. Пришло время сбросить с социализма его немецкое платье и одеть в народную сермягу». Все это публиковалось на страницах периодического издания «Земля и воля». Изучив источники, современные исследователи пришли к выводу, что, «видя бесполезность борьбы за улучшение государственных форм, «восьмидесятники» заявили о своем отказе от наследства 1860—70-х гг., о замене пропаганды социализма его агитацией на основе практических интересов и потребностей народа... «Культурники»... пытались «выжать из наследства великих русских демократов политическую тенденцию, интерпретировать его, прежде всего, как этическое наследство».
  В новейшей литературе «культурничество» определяется как правое крыло реформаторского народничества. Само направление получило развернутое выражение в «теории малых дел». Ее отличали демократизм, глубокая вера в культуру и убеждение в том, что России нужна армия мирных работников, умеющая привить блага цивилизации в самых глухих ее уголках. Подобный подход открывал возможности для иной постановки вопроса о перспективах развития страны.
  Наиболее полно разработал «теорию малых дел» Я.В. Абрамов, однако термин этой концепции дали его оппоненты. Затем пропаганду «теории малых дел» продолжил С.Н. Кривенко (1847—1906). По времени интерес к этой теории не случайно совпадал со «вторым хождением в народ», которым демократическая интеллигенция отреагировала на голод 1891—1892 гг. Кривенко подошел к действительности по принципу долженствования, с точки зрения рационально сконструированного идеала. Он сделал упор на нравственные мотивы человеческой деятельности, увидев в них критерий общественного прогресса. С.Н. Кривенко сумел переложить идеи В.В. Берви-Флеровского, П.Л. Лаврова, Н.К. Михайловского на язык практических формул, сделав их исходной точкой народнической программы общественных преобразований. В полемике с Владимиром Соловьевым в 1892 г. Кривенко отстаивал стремление народников к слиянию интеллигенции и народа. Он выступал в защиту деятельности в деревне «культурных одиночек», которые, с его точки зрения, способствовали пробуждению гражданского самосознания русского общества. В споре с П.Б. Струве в 1893—1894 гг., не отрицая экономических преимуществ капиталистического способа производства, Кривенко выступал против «хищнического капитализма», ухудшавшего положение «непосредственного производителя». Резерв для смягчения этого тяжелого процесса он видел в изучении истории тех стран, которые к тому времени уже выработали механизм нейтрализации хищничества и законодательно урегулировали на государственном уровне отношения между рабочими и работодателями. Сравнительно-исторический метод в глазах Кривенко в этом случае приобретал особое значение.
  Социологические основания «теории малых дел» проанализировал И.И. Каблиц (псевдоним Юзов) (1848—1893) в работе «Основы народничества» (1882). Опираясь на воззрения британского философа и социолога Г. Спенсера (1820—1903), он обосновал преимущества постепенной общественной трансформации, при которой совершенствование социально-политических форм идет в соответствии с меняющимися запросами личности, народными настроениями и понятиями. Однако Каблиц (Юзов) оценивал возможности интеллигенции в ее позитивной работе с народом достаточно скептически.
  В отличие от И.И. Каблица и В.П. Воронцова Я.В. Абрамов считал интеллигенцию непосредственным, практическим помощником, «другом народа» в деревне. Отметим общее: при всех отличиях и с той и с другой стороны все громче звучали требования полного отстранения интеллигенции от «социальных опытов» над народными массами. Таким образом, направление мировоззренческой эволюции народничества 1870 — 1890-х гг. очевидно. При наличии постоянной составляющей террора на разных этапах народнического движения, тем не менее, общая тенденция выражалась в том, что в целом народническое направление общественного движения сначала шло от просвещения к террору, а затем после тяжелых потерь возвращалось к социокультурной деятельности, и возрастающий интерес к эволюционным представлениям в этом контексте понятен.
  У отдельных представителей народничества отношение к террору было разным, причем некоторые мыслители в течение жизни меняли свое представление о роли террора в истории. Концептуальные результаты мировоззренческой эволюции являлись очевидным фактором, корректирующим концепцию.
  Однако, обретая новое мировоззрение и во многих случаях эволюционируя «вправо», немногие покидали идейное русло народничества. Большинство находило себе место под сенью одного из его берегов. Среди тех, кто преодолел народнические убеждения и, открыто заявив о мировоззренческих причинах, порвал с народничеством, был Л. А. Тихомиров.
  Народники относились к марксизму отрицательно, но они размышляли над целым рядом научных положений марксизма, и в этом смысле учение Маркса оказывало на них безусловное влияние. Несомненно, существовало также и взаимовлияние народничества и марксизма.
  «Русскую версию» марксизма народники воспринимали как доктрину, полную жестокости и «направленную против всего мира». Причины устойчивого неприятия марксизма лежали в этическом императиве, который являлся основополагающим как при оценке фактов, исторических явлений, так и в анализе исторического процесса. Убежденные, что субъективизм — неизбежный спутник человеческого познания, П. Л. Лавров и Н. К. Михайловский писали о теории классовой борьбы как вульгарно-социологической крайности. Против известного положения «Манифеста коммунистической партии» «об идиотизме деревенской жизни» высказывался Михайловский: «Горе тому поколению, которое воспитывается на презрительном отношении к «идиотизму деревенской жизни».
  Имеем ли мы основания, не взирая на многосоставность и многообразие позиций внутри народничества, говорить о нем в целом? К числу причин, позволяющих утвердительно ответить на этот вопрос, можно отнести, прежде всего то единство, которое придавали народничеству целебные свойства, почерпнутые им из социально-этического источника подвижнического отношения к вопросу о нравственном долге образованного общества перед людьми труда, в первую очередь крестьянами, и идеи ответственности за судьбу народа. Методологическое значение такого подхода видится в неизбежном привнесении в науку этического и психологического начал. То есть фактор, оказавший сильнейшее воздействие на направление идейных и теоретических поисков народничества, лежал в плоскости реальной действительности и ее восприятия определенным типом людей, людей, воспитанных в понятиях чести и вобравших в себя лучшие традиции дворянской культурной традиции; в том числе воспитанных и чтением в семейных библиотеках. Ощущение выдающихся представителей народничества в своей «призванности историей», в сочетании со «вселенской совестливостью» и «чувством вины» за страдания многомиллионного народа, являлись основным нервом мироощущения русской дореволюционной интеллигенции.
  Большинство теоретиков и мыслителей народничества принадлежало к поколению, сначала испытавшему надежды, рожденные атмосферой «Великих реформ», а затем — не менее сильное разочарование, вызванное действиями правительства. Итоговая реакция не могла быть никакой другой, как эмоциональной и протестной; и она проявилась в социально­политической заостренности концепций, выражая себя в теоретических трудах народников, формировала философию истории, направляла течение мысли.
  Народники исповедовали своеобразную религию личности. Фундаментальной характеристикой мировоззрения большинства стал антропологизм. Подобно А.И. Герцену, ряд представителей народнического течения высоко ставил «борьбу за индивидуальность». В содержание этого термина вкладывалось общественное, а не эгоистическое содержание — борьба за целостную личность, и, наконец, борьба «за целостную правду». Жизнь ставила не только вопрос о взаимодействии героев-одиночек и крестьянской массы, но и предлагала варианты решений.
  В советской и зарубежной литературе, в частности эмигрантской, по-разному характеризуется структурный состав народничества. В отличие от привычного для нас «учебного» деления народничества на просветительское, бунтарское и заговорщическое направления, которые у каждого ассоциируются соответственно с именами их лидеров: П. Л. Лаврова, М.А. Бакунина и П.Н. Ткачева, — религиозный философ В.В. Зеньковский, тоже выделяя в народничестве три направления, давал им иную персонификацию и содержательную характеристику. Так, наряду с Н.К. Михайловским, «связанным с социалистическим народничеством», он относил к народникам «почвенников» (в лице Ф.М. Достоевского и Н.Н. Страхова), а также Л.Н. Толстого, «погружение в народ для которого стало источником нового мировоззрения — оживления руссоизма и религиозно­анархического отношения к современности». Тем самым место народничества в культурной и общественной жизни России виделось Зеньковскому в гораздо более широком контексте: «Социалистическое народничество в лице Михайловского примкнуло к разработке проблемы об отношении России и Европы и принесло сюда новый существенный материал. По существу, все это было уже у Герцена, для которого существовали после его перелома только два вопроса — русский и социальный, что сливалось для него в одно целое. Но социалистическое народничество позднейшей эпохи еще резче, еще сильнее бичевало тип буржуазной цивилизации, — и для него национальные проблемы отодвигались перед социальными».
  Зеньковский отметил глубокое «духовное сродство» построений народников с религиозными представлениями других русских мыслителей. Для него «позитивизм Михайловского оказывается лишь полупозитивизмом, а иногда он более прямо приближается к религиозной постановке вопросов (понимая религию все же слишком моралистически и обнаруживая чрезвычайное непонимание ее мистической стороны)». Тем любопытнее в его глазах частичные совпадения Михайловского в оценке и характеристике Европы с мыслителями религиозного типа. Показательно в данном контексте мнение Н.А. Бердяева о Михайловском: «Наш противник, друг и отец», потеря которого в 1904 г. горько отозвалась в сердцах многих, в том числе и русских религиозных мыслителей. Современные авторы отказались от прямолинейности при рассмотрении проблемы влияний народничества на русскую культурную и умственную жизнь рубежа XIX—XX вв. Так, английский автор А. Пайман проанализировала причины категорического неприятия Михайловским мироощущения символистов. Она разобрала ситуацию 1892 г., когда тот обрушился с критикой на увлечение И. Кантом своего бывшего ученика, поэта и эссеиста Д.С. Мережковского, уже заслужившего к этому времени известность среди народников. Мережковский писал, что избавить человека от социальной несправедливости — все равно что избавить чахоточного от зубной боли, что позволит с большей остротой ощутить муку смертности.
  «Формула прогресса»
  Философия истории народников представляет собой теорию прогресса. Виднейшие умы этого течения предлагали ее собственное понимание. М.А. Бакунин (1814—1876) в прогрессе видел тенденцию постоянного «приращения» свободы личности. Главным угнетателем человека он считал государство, созданное меньшинством для господства над меньшинством. Государство и гражданское общество — антиподы. Именно между личностью и государством, по Бакунину, и разворачивается в истории основная борьба.
  «Формула прогресса» П.Л. Лаврова (1823—1900) обретала в течение его творческой жизни новые характеристики. Сначала она включала взаимодействующее «подталкивание» сознания (индивидуального и общественного) и солидарности. Лавров определял прогресс как рост общественного сознания и сознания индивидов, но такой рост происходил лишь до тех пор, пока сознание не начинало препятствовать развитию солидарности. В свою очередь и солидарность имеет тенденцию прогрессивного роста только до тех пор, пока ее рост не мешает развиваться сознанию (индивидуальному и общественному) и опирается на него. Лавров рассмотрел теоретическую возможность прогресса при условии гармоничного развития двух его составляющих — сознания (индивидуального и общественного) и солидарности. Последняя категория «солидарности» у мыслителя является цементирующим основанием сознания, возможностью нарождения индивидуальным сознанием себе социально значимого места и взаимодействия с сознанием общественным.
  История, по Лаврову, в конечном счете есть история мысли, посредством которой культура перерабатывается в цивилизацию. В глазах мыслителя смысл истории придает развитие нравственного идеала. Лавров подчинял ему принципы группировки исторического материала и периодизации исторического процесса. Он считал, что, «усвоив по степени своего нравственного развития, тот или другой нравственный идеал, расположив все факты истории в перспективе, по которой они содействовали или противодействовали этому идеалу», только и можно изложить историю. Вывод Лаврова о том, что «волей-неволей приходится прилагать к процессу истории субъективную оценку», логически вытекает из его методологии. Таким образом, историческая эволюция выступает у Лаврова как смена (под влиянием критической мысли) форм солидарности, которая продолжается до достижения сознательной солидарности. Соответственно он выделял в истории этапы развития, как сознания, так и форм солидарности, считая высшим этапом развития ее высшую сознательную форму, с которой ассоциировал период социалистического преобразования России, т. е. мотивация солидарности, которая, по мысли Лаврова, менялась в ходе исторической эволюции, приобретала в его концепции значение важного фактора.
  В знаменитых «Исторических письмах» (1868—1869), которые считали «Евангелием» радикальной молодежи 1870-х гг., Лавров поставил вопрос о тяжелой цене прогресса и о неоплатном долге интеллигенции перед народом. В 1881 г. он их дополнил еще одним 16-м письмом «Теория и практика прогресса». Новое издание отразило проделанную Лавровым эволюцию в 1870-е гг. Понятие прогресса было в нем расширено. К ранее названным факторам — развитию личности и идеала, росту сознания (индивидуального и общественного), которые, по мнению Лаврова, должны вести к расширению общественной солидарности, был добавлен еще один — экономический фактор.
  С критикой первого издания «Исторических писем» выступил П.Н. Ткачев (1844— 1885). Находясь в заключении в Петропавловской крепости, в сентябре 1870 г. он написал статью «Что такое партия прогресса (по поводу «Исторических писем» П. Л. Миртова, 1870)». П.Н. Ткачев не принял позитивизма в отличие от большинства идеологов народничества, хотя внимательно следил за появлением русских изданий сочинений позитивистов и почти ни одно из них не оставил без отзыва. Он считал, что человечество изменяется как путем «постепенного развития» (эволюции), так и путем «исторических скачков». Он высказал мнение, что каждый мыслитель вкладывает собственное понимание в слово «прогресс». Ткачев подчеркивал, что трудно найти в истории другое слово, смысл которого бы извращался и искажался так сильно: «Здесь до сих пор еще считается позволительным навязывать историческому движению чуждые ему цели, цели самих исследователей и наблюдателей». В такой обостренной форме Ткачев отреагировал на субъективизм Лаврова.
  Ткачев подчеркивал, что между природой и обществом существует принципиальная разница, которую он видел в том, что в обществе идет такая по силе борьба, которой в природе просто нет. В основе этой социальной борьбы он видел эгоистические устремления умов, определявшие, с его точки зрения, жизнь людей.
  Личный эгоизм, по мнению Ткачева, определял детерминированность экономического фактора в истории и диалектику исторической закономерности. Личному эгоизму как фактору деструктивному, но одновременно вносящему динамизм в исторический процесс, Ткачев придавал в своей философии истории основополагающее значение. Он пытался применить для доказательства этой мысли экономический метод. Критерием общественного прогресса для Ткачева являлось материальное благосостояние масс. Но ему приходилось с сожалением констатировать, что пока человечество все еще стоит на месте. Признавая огромную роль личности в истории, решающим фактором Ткачев считал деятельность народных масс.
  Заявляя об универсальности экономических законов, Ткачев объективно защищал тезис о своеобразном пути развития России. Он обращался к проблемам истории на протяжении всей своей жизни; рассматривал революционное движение как движение, отражающее российские проблемы, сосредоточив внимание на конспиративных централизованных организациях.
  Одновременно с П. Л. Лавровым формулу исторического прогресса в работе 1869 г. «Что такое прогресс?» определил — Н.К. Михайловский (1842—1904). Он понимал под прогрессом движение человечества к духовному раскрепощению человека от «расщепленного» в связи с дифференцированием общественного труда человека к человеку гармоничному, выполняющему разнообразные функции. Человеческая личность, по Михайловскому, должна стремиться к многогранности выражения своего «я». Таким образом, в качестве основной линии прогрессивного исторического развития он выделил развитие личности, рост ее духовного потенциала и возможностей для реализации ее многогранных способностей.
  Размышляя над крупнейшими социологическими системами XIX в. (Г. Спенсера, Э. Дюркгейма, К. Маркса), Михайловский, как и Лавров, считал не разработанным вопрос о «цене прогресса» в капиталистическом обществе, о социальных гарантиях личности в условиях рыночной экономики. Выше других методов исторического познания Михайловский ставил «субъективный метод». Его представляли три взаимосвязанных компонента: этико-субъективная доктрина, «классовый подход» (в широком понимании) и психологический метод истолкования общественных явлений. Применение «субъективного метода» делало обязательным этическую оценку исторических явлений, подвергало их нравственному суду. По мнению Михайловского, это не препятствовало и не противоречило использованию в исторической науке объективных методов.
  «Теория прогресса» Михайловского в среде народников не встретила общего понимания. Ее не приняли Каблиц (Юзов) и Абрамов. Их оттолкнула сама идея о возможном совмещении эволюции человека и общества, а также намерение выработать метод, позволяющий одновременно развивать человеческую индивидуальность и общественное устройство. Абрамов считал, что «...прогресс общества вовсе не обусловливает собою прогресса личности, и личность в прогрессирующем обществе отнюдь не прогрессирует... цель существования общества — общее благо». Противопоставляя «формуле прогресса» Михайловского «теорию малых дел», он писал: «Правда, дела эти «маленькие» — ни капитала, ни известности они доставить не могут. Но из этих маленьких дел слагается жизнь миллионов, от них сплошь и рядом зависит благосостояние и жизнь многих и многих людей».
  В основе мировоззрения Абрамова лежала идея о потенциальной способности народа к самоорганизации на социалистических началах, без навязывания ему чуждых форм, и вера в практические меры помощи народу, которые приведут к постепенному изменению жизни людей и построению справедливого общества. В этом отношении Абрамов был ближе П.А. Кропоткину, также высоко ценившему «силу народного творчества» и «народной созидательной деятельности». Однако в отличие от Кропоткина, который рассматривал народ как активно и творчески действующий субъект, Абрамов писал о еще не разбуженной силе народной, пробуждение которой может состояться в будущем, но только благодаря кропотливой работе интеллигенции. «Народные массы, — писал Кропоткин, — вырабатывали в форме обычая множество учреждений, необходимых для того, чтобы сделать жизнь в обществах возможной». Перед интеллигенцией стояла задача помочь народному творчеству опереться «на всю мощь современной науки и техники». Под этим всесторонним и органичным единством, кооперацией народа и интеллигенции Кропоткин понимал анархию. «Анархия, конечно, ведет свое происхождение не от какого-нибудь научного открытия и не от какой-нибудь системы философии... Как и социализм вообще и как всякое другое общественное движение, анархизм родился среди народа, и он сохранит свою жизненность и творческую силу только до тех пор, пока он будет оставаться народным», — в этом Кропоткин был убежден.
  П. А. Кропоткин, не меняя принципиальной негативной оценки роли государства в русской истории как «абсолютного зла» и «полной темноты», неспособной к совершенствованию на собственной основе, все же в отличие от М.А Бакунина — представителя разрушительного крыла традиции антиэтатизма (антигосударственного, анархистского направления) в русской общественной мысли — предлагал позитивную, созидательную программу деятельности. Особое внимание Кропоткин уделял кооперации, ее фундаментальному понятию «взаимопомощь».
  Кропоткин перенес на общество сформулированный им «биосоциологический закон взаимной помощи». Социальная жизнь представлялась ему как ипостась жизни биологической. Отвергая диалектику, позитивист Кропоткин считал, что науки о природе и обществе должны пользоваться «индуктивно-эволюционным» естественно-научным методом.
  Кропоткин испытывал потребность в создании историософии, которая по-новому интерпретировала бы истоки, смысл и цель истории. Он очень своеобразно пытался решить вопрос о закономерности и воле в истории. Занимаясь исследованием революций как закономерного, необходимого явления и выводя необходимость революции, как и установление нового общественного строя, из своего идеала безгосударственного (анархического) коммунизма, он показал, что основной антагонизм в историческом процессе разворачивался и продолжает идти между народом и начальниками. Кропоткин считал возможным изменение общественного развития в нужном (этическом) направлении благодаря усилиям людей, исповедующих альтруизм и обладающих справедливостью и готовностью к самопожертвованию.
  Кропоткин выделял в истории 5 периодов, среди них: три исторических, уже прошедших, периода — первобытного племени, сельской общины и вольных городов, а также современный государственный период, «во время которого все замирало», и, наконец, будущий — безгосударственный. Исторические представления Кропоткина подпитывали его футурологическую концепцию. Хронологические рамки государственного периода он определил как XV—XVI вв. — начало XX в. Исходный рубеж Кропоткин выделил потому, что, с его точки зрения, в XV— XVI вв. возникает государство как искусственно созданный «начальниками» институт Для эксплуатации простого народа.
  Вплоть до революционных событий 1917 г. Кропоткин возлагал надежды на пятый будущий период, который должен наступить благодаря революции. Ему предстояло разрушить государственные оковы, сковывающие народную творческую энергию. Однако, вернувшись в Россию 12 июня 1917г. (после Февральской революции), 74-летний ученый пережил трагическое крушение надежд. Ни о каком мирном и добровольном самопреобразовании общества на основах «безгосударственного коммунизма» не шло и речи. После Октябрьской революции Кропоткин предупреждал об опасности бюрократизации всех сторон жизни, неэффективности ставки только на крупное государственное машинное производство, необходимости минимизации нейтралистских функций государства. Он высоко ценил возможности местного самоуправления и местной инициативы.
  Выдвижение на первый план целого, а не индивида; сознательное принесение в жертву обществу человека, усиление внимания к экономическим вопросам истории — все эти тенденции народнической историографии конца XIX— начала XX в. не меняли кардинально общей для народничества идеи ответственности за судьбу народа. Предлагавшиеся народниками «формулы прогресса» и определения «величины прогресса» в человечестве, будучи иллюзией времени, стимулировали развитие исторической мысли.
  Н.К. Михайловский и его историческая концепция
  Жизнь Михайловского внешне прошла спокойно, если не считать двух административных высылок, в том числе краткой высылки в 1891 г. в связи с инцидентом на похоронах его друга Н.В. Шелгунова. О возвращении Михайловского тогда хлопотал философ Владимир Соловьев. В литературе до недавнего времени Михайловскому предъявлялось обвинение в том, что он прожил «без суда и Сибири», а это в советской историографии было равносильно приговору в либерализме. Не учитывалось обстоятельство, что сам Михайловский никогда не претендовал на звание революционера.
  В 1873 г. П.Л. Лавров пригласил Михайловского принять участие в диссидентском, как бы мы сейчас сказали, зарубежном журнале «Вперед», но Михайловский отказался. Для этого он слишком дорожил своей легальной журнальной трибуной и не считал себя «вправе променять 8000 читателей» на родине на сомнительное (по результатам деятельности) эмигрантское существование.
  Михайловский посвятил свою жизнь поискам смысла истории. Он считал, что действие исторических законов ограничено во времени и пространстве, и нет таких законов, которые действовали бы со всей непреложностью и силой на протяжении всей истории человечества или распространялись на все страны. Михайловский утверждал, что развитие событий согласно исторической законосообразности не освобождает эти события от нравственного суда.
  Творчество Михайловского было посвящено обоснованию теории прогресса. В его представлении прогресс должен постепенно приближать человечество к разностороннему развитию личности, которому в этом процессе суждено пройти три фазы, или этапа.
  Первый — «объективно-антропоцентрический» — период первобытного общества, когда еще не существовало дифференциации, а господствовала простая кооперация. Второй период, названный им «эксцентрическим», он характеризовал как время сложной кооперации, разделения труда, превращения человека в придаток общественного организма; господство наживы и денежного чистогана. И, наконец, третий период — «субъективно­антропоцентрический» — время простой кооперации, когда зарождается грядущее, ростки которого обнаруживаются еще в русской крестьянской общине. Постепенно раскрепощенная и многогранная в своей деятельности «гармоническая личность», как ей и положено быть по своему изначальному предназначению, обретает естественное для нее положение. Именно «гармоническая личность» должна, по мнению Михайловского, находиться в центре всех ценностей. При внешней схожести первого и третьего периодов кооперации их суть и уровень разные. Пройдя объективно-антропоцентрическую и эксцентрическую фазы своей истории, человечество достигает уровня, который совпадает с социализмом как обществом, в котором торжествует личное начало при посредстве начала общественного. В то же время человечество, по мнению Михайловского, войдя в субъективно-антропоцентрическую фазу, т. е. такую фазу, где человек и его этические искания ставятся в центр мира, может прервать органическое развитие.
  Михайловскому претил тот факт, что общество в процессе дифференциации превращает человека в простой придаток машины. Свое отношение к данному антагонизму он выразил в работе «Борьба за индивидуальность» (1875—1876): «Общество самим процессом своего существования стремится подчинить и раздробить личность, оставить ей какое-нибудь специальное отправление, а остальное раздать другим, превратить ее из индивида в орган. Личность, повинуясь тому же закону развития, борется или, по крайней мере, должна бороться за свою индивидуальность, за самостоятельность и разносторонность своего "я"».
  В русской истории Михайловского главным образом интересовал ее новый период — XVIII—XIX вв. Свое представление о важнейших процессах он сформулировал в работе 1876 г. «Вольница и подвижники». Основные линии русской истории XVIII в. Михайловский объяснял с помощью «теории вольницы и подвижников». Суть ее сводилась к тому, что пока в верхах при Екатерине II шла борьба за чины Орловых и мировичей, в массах кипела «напряженнейшая духовная работа». Ее «подкладкой» являлся «все тот же вопрос желудка, который всегда составляет основную истинную пружину истории». Подход был Михайловскому подсказан немецкой историографией. Эти вопросы получили развитие в трудах философа, естествоиспытателя и врача Л. Бюхнера (1824—1899) и физиолога, философа Я. Молешотта (1822—1893).
  До поры до времени два основных процесса (борьба в верхах и «вопрос желудка») не пересекаются, они идут как бы параллельно. Однако приходят времена, когда с особенной остротой встает «вопрос желудка», и народ спрашивает себя, отчего это происходит. И тогда же он задается вопросом, что надо делать. Ответ, к которому приходят в подобных обстоятельствах взволнованные массы, по Михайловскому, имеет альтернативу: «Или надо расширить свой жизненный бюджет до возможных пределов, причем недостающее придется взять силой, или, напротив, надо этот жизненный бюджет сократить до последней возможности, бежать соблазнов мира». В зависимости от исторического выбора рождаются два типа массовых движений: «вольница» (пугачевщина) и «подвижники» (селивановщина — по имени Кондратия Селиванова — скопца, аскета, самобичевателя, лже-Христа).
  Михайловский, испытав на себе влияние бурно развивавшегося во второй половине XIX в. психологического направления в буржуазной социологии, попытался подойти к выявлению исторических закономерностей с помощью социальной психологии, поставив во главу угла проблему взаимодействия героя и толпы. Этим проблемам он посвятил работы 1880-х — начала 1890-х гг.: «Герои и толпа» (1882), «Научные письма. К вопросу о героях и толпе» (1884), «Еще о героях» (1891), «Еще о толпе» (1893).
  Основную задачу историка и социолога Михайловский видел «не в изыскании мерила величия» героя, за которым идет «толпа», а в «изучении механики отношений» между толпой и тем человеком, которого она признает великим. «Героем мы будем называть человека, увлекающего своим примером массу на хорошее или дурное, благороднейшее или подлейшее, разумное или бессмысленное дело. Толпой будем называть массу, способную увлекаться примером, опять-таки высокоблагородным, или низким, или нравственно­безразличным» — такое определение термину «герой» дал Михайловский.
  Что заставляет толпу повиноваться заведомо злодею или ничтожеству? В поисках ответа на этот вопрос он развивал теорию французского социолога и криминалиста Г. Тарда (1843—1904) о законе подражания, отстаивая «подражательный характер всех массовых движений, всех, без различия их происхождения и причин». Среди факторов реализации личности Михайловский как наиболее значимые выделял своевременность или, наоборот, несвоевременность ее выхода на историческую арену.
  Современники называли Михайловского западником в народничестве. Он свободно читал на французском и немецком языках; был тонким, остроумным критиком зарубежной литературы. В 1880—1890-х гг. ее в изобилии выпускало на русском языке издательство Ф.Ф. Павленкова. Михайловский особо выделял труды: Ламброзо «Гениальность и помешательство», Жоли «Психология великих людей», Т. Карлейля «Герои и героическое в истории», Г. Тарда «Законы подражания», ТА. Рибо «Психология внимания», Кюллера «Современные психопаты», Мантеганцца «Экстазы человека», которые оказали историографическое влияние на его взгляды. Даже неприятие конкретных позиций подталкивало Михайловского к развитию собственных представлений. Труды Михайловского полемичны и их историографический контекст являлся для него способом выражения авторской мысли.
  Целый ряд размышлений Михайловского над закономерностями, которые находили свое проявление в социально-психологических аспектах истории вообще и российской в частности, продолжают оставаться актуальными и в наши дни. Так, он предупреждал об опасности забвения «демона национального самолюбия и национальной ненависти», о присущих ему свойствах «легко и страшно пробуждаться». Проанализировав «всенародный комплекс национальной неполноценности» и рассмотрев его исторические корни — презрение или недоверие ко всему родному только потому, что оно является своим, родным, русским, Михайловский писал: «Начиная монголами, инородцы не раз распоряжались на Руси, причем, «смеясь, дерзко презирали земли чужой язык и нравы», и уже факт этого властного презрения не мог не отражаться печальнейшими последствиями. Одним из них является почти презрительное и недоверчивое отношение к самим себе, к своим силам: «Что уж! Где уж нам!» «Аттестация, выданная нам иностранцами», считал Михайловский, постоянно оказывала в истории накапливавшееся негативное психологическое воздействие. Поэтому он ценил Петра Великого как образец служения русскому народу, человека, внушавшего уважение величием дел и побед. Степень апологии Петру у Михайловского может быть сопоставима только с ранними работами В.Г. Белинского, А.И. Герцена, Н.Г. Чернышевского.
  Михайловский любил исторические аналогии, выделяя сопоставимые, с его точки зрения, эпохи: Петра I и Александра II; Ивана Грозного Александра III. Опираясь на свою этико-социологическую теорию и привлекая оценки историков от М.М. Щербатова до В. О. Ключевского, Михайловский вершил нравственный суд над Иваном Грозным. Он не мог согласиться с положительной оценкой Ивана Грозного, которую ему дал С.М. Соловьев. Михайловскому казалось более близким к истине наблюдение Н.А. Полевого. Опираясь на западную литературу о римских императорах: Тиберии, Калигуле, Клавдии, Нероне, Михайловский поставил под сомнение психику царя. Он писал: «Слабость воли Грозного маскировалась теми взрывами бурного и жестокого негодования, которым он предавался, когда замечал, что на него хотят оказать влияние». Только из страха царь не держал советников умнее или вообще сильнее себя.
  Неприятие цивилизации Запада Михайловский аргументировал тем, что движение человечества к разнородности капиталистического бытия уже восторжествовало на Западе и грозило укрепиться в России. Он считал, что эта историческая тенденция неизбежно разрушит целостную человеческую личность и ее индивидуальность; приведет к гибельному обезличиванию человека. Альтернативу капиталистическому будущему в России
  Михайловский видел в утверждении иного общественного строя — общинного социализма, условия которого позволили бы вырастить «гармоническую личность». Таким образом, он надеялся на наступление гармонии, возможное, с его точки зрения, только при социализме, построенном на основе общины.
  Призывы Михайловского покончить с аристократизмом в науке оказали позитивное влияние на историческую мысль при выборе объектов исследования. Предметом устойчивого научного интереса становился народ, его жизнь и страдания. Под влиянием проповеди Михайловского сформировалась целая школа талантливых исследователей крестьянской жизни и быта, которую представляли В.И. Семевский, П. А. Соколовский, А.Я. Ефименко (Ставровская), В. А. Мякотин, Л.Э. Шишко и др.
  Василий Иванович Семевский (1848-1916)
  В.А. Мякотин считал, что «в жизни петербургской интеллигенции последних десятилетий XIX века не было, кажется, ни одного крупного события, ни одной видной организации, в которой бы не принял участия В.И. Семевский». В 1870-е гг. Семевский сблизился с кругами демократической интеллигенции. Он активно трудился в молодежном кружке «по рассылке хороших книг в провинцию», был участником политического клуба, на заседаниях которого обсуждался вопрос о создании политических партий. Среди участников этого клуба были К.К. Арсеньев, В.П. Воронцов, Н.И. Кареев, В.В. Лесевич, Н.К. Михайловский, Вл. Соловьев, С.Н. Южаков, И.И. Янжул. Осенью 1881—1882 гг. группа народнических публицистов объединилась в издательскую артель вокруг журнала «Устои». Ее участниками стали В.И. Семевский, С.Н. Кривенко, Я.В. Абрамов, С.А. Венгеров, М.Н. Альтов, В.М. Гаршин, Н.М. Минский, Н.И. Наумов, Н.Я. Николадзе, М.Н. Протопов (Н. Морозов), Л.З. Слонимский, Н.Н. Русанов, А.М. Скабичевский. В 1890-е гг. Семевский был близок к кружку М.А. Антоновича. На нечетных вторниках у Семевского можно было встретить Н.К. Михайловского, Н.Ф. Анненского, В.А. Мякотина. Сам Семевский часто бывал на литературных средах в гостинице «Метрополь», где по инициативе Н.К. Михайловского и С. Н. Кривенко собирались журналисты народнического направления, представлявшие влиятельные в либерально-народнических кругах журналы «Отечественные записки», «Северный вестник» и «Русское богатство».
  Будущий историк родился 24 декабря 1848 г. в небогатой дворянской семье в Полоцке Витебской губернии; рано остался без родителей. Его старший брат (разница составляла 11 лет) известный историк, издатель журнала «Русская старина» Михаил Иванович Семевский поручил воспитание младшего брата педагогу и писателю В.И. Водовозову. На формирование нравственного облика В.И. Семевского Водовозов оказал глубокое влияние. Будущий историк получил хорошее образование. По окончании 5 классов второго кадетского корпуса в Петербурге в 1863 г. его перевели в первую петербургскую гимназию, которую он окончил в 1866 г. с золотой медалью. На выбор высшего учебного заведения оказало влияние увлечение позитивизмом, которое привело Семевского в Медико­хирургическую академию. Там он прослушал лекции физиолога И.М. Сеченова (Семевского тогда интересовали рефлексы головного мозга) и химика-органика Н.Н. Зинина. Вобрав приобретенные в академии естественно-научные методологические основания теории познания, в 1870 г. Семевский перешел на историко-филологический факультет Петербургского университета, где и собирался применить к истории полученные знания о психике человека.
  Движущей силой исторического развития Семевский считал «общественное самосознание», которое только и способно обнажить внутренние социальные неустройства. Для улучшения социального устройства общество должно воздействовать на власть, входить в столкновение с нею. Мысль передовых общественных сил, по словам Семевского, «начинает работать над вопросом о необходимости создания нового общественного строя — и вот, рано или поздно старый порядок рушится под давлением общего неудовольствия». К политическим переворотам Семевский относился отрицательно, полагая, что они не ведут к существенному изменению в положении народа, а именно благо народа было главным критерием общественного прогресса для историка. Он считал, что социальные изменения и усовершенствования принесут гораздо больше пользы народу, нежели борьба за создание нового общественного строя и политические победы. Видя в революции разрушительное начало, Семевский отрицал ее значение как эффективного метода социального преобразования.
  Он полагал назначение исторической науки в том, чтобы, исходя из интересов народа, подготавливать социальные преобразования в обществе и с научными данными в руках указывать на необходимость тех или иных социальных реформ. Поэтому «ученые должны, прежде всего, внимательно изучить прошлое и настоящее положение народа». В 1881 г. в журнале «Русская мысль», Семевский опубликовал статью «Не пора ли написать историю крестьян в России?». Она положила начало общероссийской известности ученого. «История русских крестьян — есть долг нашей науки народу», — в этом историк был глубоко убежден. Но разработка истории крестьян должна была стать, по его мнению, первым этапом в изучении жизни русского народа, т. е. в решении задачи, поставленной еще Н. А. Полевым. Семевский посвятил научное творчество крестьянству и крестьянскому вопросу в России XVIII — первой половины XIX в.; исследовал историю общественной мысли.
  Неукоснительно выполняя провозглашенную им программу, Семевский изучил не только положение крестьян в период позднего крепостничества, но и положение рабочих на золотых приисках Сибири. Он неизменно вводил в научный оборот широкие пласты ранее неизвестных материалов. Его магистерской диссертацией стал первый том монографии «Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II» (СПб., 1881), общим объемом 600 страниц, над которым Семевский трудился восемь лет. Однако диссертацию ему удалось защитить не в Петербургском, а в Московском университете, благодаря поддержке В. О. Ключевского, ставшего одним из оппонентов (другим был Н.А. Попов). Научный руководитель Семевского — К. Н. Бестужев-Рюмин изменил отношение к его работе после убийства Александра II народовольцами 1 марта 1881 г. В основе конфликта с Бестужевым- Рюминым были общественно-политические и мировоззренческие причины, по фактическому содержанию диссертации оснований для замечаний Семевский, тщательно работавший с источниками, не оставлял.
  Состоявшийся в Москве 17 февраля 1882 г. диссертационный диспут превратился в общественно-политическое событие. В историографической литературе отмечена родственность концептуальных положений двух крупных национальных историков — В. И. Семевского и В.О. Ключевского. Сам факт защиты был болезненно воспринят в Петербурге. В течение последующих четырех лет пребывания Семевского в Петербургском университете у начальников вызывали беспокойство растущая популярность ученого у студентов и, главное, концептуальная направленность его мысли. В 1886 г. Семевскому запретили чтение лекций. В расцвете творческих сил, 38 лет, он был изгнан из Петербургского университета.
  Семевский осознавал глубокую взаимосвязь историографических занятий с современностью. Он подчеркивал, что исторические исследования способны сыграть активную роль в деле улучшения положения народа, поэтому ученый и рассматривал историческое познание в качестве необходимого начального этапа социальных и политических преобразований в обществе. Интересы русского народа Семевский ставил во главу угла и при определении основных задач социальной функции и исследовательских тем исторической науки. Такая позиция находила понимание у современников. Так, двухтомная монография В.И. Семевского «Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века» была удостоена Российской Академией наук Уваровской премии, а в сентябре 1890 г. — большой золотой медали Вольного экономического общества (ВЭО). Благодаря помощи золотопромышленника и мецената И.М. Сибирякова (внимательного слушателя Семевского в Петербургском университете) в 1898 г. историку удалось опубликовать фундаментальный труд «Рабочие на сибирских золотых приисках». Для ее написания Семевскому пришлось проанализировать и систематизировать собранный им материал в 32 архивах, среди них архива Иркутского горного управления. Путешествие в Сибирь, занявшее полгода, с весны до поздней осени 1891 г. позволило историку наблюдать работу и быт рабочих золотых приисков. В 1901 г. Семевский издал второй том монографии «Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II», с помощью новых источников он проанализировал те категории крестьян, которые он не рассматривал в первом томе. Общий объем труда составил 860 страниц. В 1903 г. он предпринял второе, исправленное и дополненное, издание первого тома своей магистерской диссертации.
  Исследователи отмечали высокий авторитет Семевского у русской интеллигенции. Так, Б.П. Балуев начал посвященный им В.И. Семевскому очерк с описания прощания с историком на Литературных мостках Волкова кладбища в Петрограде. В сентябрьский день 1916 г. его пришли проводить представители разных общественно-политических направлений; было много историков: М.А. Дьяконов, А.С. Лаппо-Данилевский, М.Д. Приселков, А.А. Корнилов, П.Е. Щеголев, В.А. Мякотин, С.П. Мельгунов, П.Н. Милюков... Простое перечисление имен является очевидным свидетельством интеграционных процессов в отечественной исторической школе начала XX в.
  Экономическая история России в трудах народников
  Долгое время имена двух народников, внесших наиболее глубокий вклад в концептуальную разработку проблем экономического развития пореформенной России, — Н.Ф. Даниельсона и В.П. Воронцова — употреблялись негативно, в связи с ленинской критикой. В 1970-е гг. историографическая ситуация начала меняться. Ф.М. Суслова доказала, что народники-экономисты в целом правильно отразили временное сокращение рынка страны в 1870— 1880-х гг., а постановка ими вопроса об искусственном насаждении капитализма в России стала результатом их «изучения политики самодержавия». Всплеск интереса к реформационному народничеству наблюдается и в наши дни. В 1990-е гг. эти сюжеты изучали: М.П. Рачков (Политико-экономические прогнозы в истории России. Иркутск, 1993), Б.П. Балуев (Либеральное народничество на рубеже XIX—XX веков. М.,1995), В.В. Зверев (Реформаторское народничество и проблема модернизации России. От 40-х к 90-м гг. XIX в. М., 1997).
  За Даниельсоном и Воронцовым признается несомненная историографическая заслуга анализа особенностей процесса модернизации отечественного народного хозяйства, имевшего преимущественно аграрный характер, в условиях капиталистического развития; реальных трудностей становления рынка товаров и рабочей силы.
  Даниельсон Николай Францевич (1844-1918)
  Автору блестящего исследования, скромно названного «Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства» (СПб., 1893), принадлежит заслуженное место в отечественной историографии. Гораздо меньше известны его статьи, в частности «Апология власти денег как признак времени», которая вышла в 1895 г. в журнале «Русское богатство».
  В мировоззрении Даниельсона своеобразно преломились идеи нескольких философских направлений: позитивизма, марксизма, идей Чернышевского. Вслед за Чернышевским Даниельсон видел в экономике важнейшее звено, позволяющее соединить статику и динамику общества, добиться последовательного и широкого изучения «великого прогрессирующего» социального «тела». Общая тональность характеристик, данных Даниельсоном идеям экономистов прошлого (Оуэна, Фурье, Сен-Симона), свидетельствует о несомненном влиянии на него представлений Чернышевского. Будучи сознательным эволюционистом, Даниельсон размышлял о роли и значении экономического фактора в эволюционном процессе.
  В позитивизме Даниельсону особенно импонировал контизм, прежде всего стремлением к строго научным, объективным выводам, а также скрупулезностью сбора эмпирического материала. Он высоко оценил зафиксированную О. Контом жесткую взаимосвязь между обобщениями социологии и законами природы. Ошибку Конта
  Даниельсон видел в недооценке политэкономии как науки, подчеркивая, что ученики Конта совсем упустили ее из виду. Отказавшись от изучения такой категории, как класс, позитивисты неизбежно рассматривали общество как нечто статичное. Им не было подвластно исследование экономической и социальной динамики. Из той же ложной, по мнению Даниельсона, посылки позитивисты пытались выводить и некие «несомненные законы общества». Ему представлялось неприемлемым, характерное для позитивизма отсутствие понимания связи законов экономической жизни человека и социологии. Сам он настойчиво искал пути к научному постижению законов социальной эволюции, но не найдя ответов на возникавшие в этой связи вопросы в позитивизме, обратился к марксизму, надеясь с его помощью компенсировать пробелы и недочеты других теоретических систем. В 1867 г. Даниельсон познакомился с гамбургским изданием «Капитала» К. Маркса. Эта работа произвела на молодого бухгалтера сильное впечатление.
  В теории Маркса Даниельсона привлекла идея изменяемости явлений и форм общественной жизни. Считая материальные потребности людей основой общественного развития, Даниельсон пытался опереться на марксизм в определении значимости объективного фактора в истории. Его также интересовали прогностические возможности марксизма.
  Упорный интерес к экономическим проблемам и учениям объясняют в какой-то мере происхождение и специальность Даниельсона. Он был выходцем из бедной московской купеческой семьи шведского происхождения; блестяще окончил Петербургское Коммерческое училище; в 1862 г. получил звание кандидата коммерции. Полвека Даниельсон служил в Петербургском обществе взаимного кредита: сначала бухгалтером, потом старшим бухгалтером и главным контролером. Научную и общественную деятельность он мог осуществлять в свободное от работы время.
  В 1876 г. вместе с Н.Н. Любавиным Даниельсон создал нелегальную Вспомогательную кассу для лиц, подвергшихся каре за государственные преступления. Вместе со своим другом Германом Лопатиным, который был старинным знакомым К. Маркса, Даниельсон в качестве вольнослушателя посещал лекции в Петербургском университете. В 1870 г. его арестовали по делу С.Г. Нечаева, но по недостатку улик вскоре отпустили. После ареста и ссылки в Сибирь Г.А. Лопатина Даниельсон решил завершить дело, начатое другом. Он закончил перевод первого тома «Капитала» Маркса, перевел второй и третий тома. С 1868 г. Даниельсон стал переписываться сначала с Энгельсом, а потом и с Марксом; консультировать их по экономическим и общественно-политическим вопросам русской действительности; рекомендовал важную, с его точки зрения, литературу. Даниельсону принадлежит заслуга первой публикации «Писем из далека» Чернышевского, посылки К. Марксу книги В.В. Берви-Флеровского «Положение рабочего класса в России».
  Само по себе обращение Даниельсона к марксистской теории достаточно показательно для русской интеллигенции. В общественной мысли России бытовала своеобразная традиция осмысления и адаптации западноевропейских учений к русским условиям. Обращение русской интеллигенции к новому слову философских зарубежных школ, как правило, совпадает с ее разочарованием в ранее популярных теориях. Воспринимались основные постулаты концепции избирательно, в зависимости от общественного настроения конкретного исторического момента. При этом не обходилось без «дополнения» теоретических построений заимствованиями из других, нередко далеких по духу и букве концепций. В русских условиях западные идеи обретали иное звучание и даже смысл. Так воспринял марксистские идеи и Даниельсон. Он считал принципиально важным для понимания материальных условий существования человеческого общества сам факт включения Марксом политэкономии в область социологического исследования. По мысли Даниельсона, это могло помочь разработке справедливых общественных законов. Не случайно он дал определение политэкономии как науке, изучающей законы, по которым «развивается экономическое благосостояние общества (заметьте — не класса) при наименьшей трате сил». В 1870 — 1880-е гг. в понимании марксизма Даниельсоном происходит эволюция. Он не принимает Марксов закон соответствия производительных сил производственным отношениям.
  Даниельсон исходил в своем понимании экономических процессов пореформенной России из экономической обусловленности социальных процессов. Он связывал радикальное улучшение жизни с возрождением общины и артели, но на качественно иной основе. Ее должны были составить достижения науки и техники, а также новый строй, измененный под воздействием общества. Однако он считал допустимыми только законодательные общественные трансформации.
  В своих исторических взглядах Даниельсон Н.Ф. не был самостоятелен. Основное влияние на него оказали А.П. Щапов, Н.И. Костомаров и В. И. Сергеевич. Даниельсон считал, что «русская история распадается на два очень резко отличающихся друг от друга периода: домонгольский и послемонгольский». Причину этого различия он связывал с ролью общины в жизни общества, в оценке которой был согласен со Щаповым. Материал по проблемам права и отношений с государством в истории России Даниельсон черпал в работе
  В.И. Сергеевича «Вече и князь».
  Даниельсон в процессе познания стремился от внешних, непринципиальных признаков проникнуть в глубинную сущность предмета, определить главное и сконцентрировать внимание именно на нем. Этой цели служили методологические средства, примененные им в историко-экономической науке: опыт, сравнение, статистика и гипотеза. Центральное место в системе предложенных им методов занимал опыт, который в истории и экономике «производится не исследователем, а логикой событий». Сопоставляя экономические условия, типичные для рабовладельческого, феодального или капиталистического способа производства, ученый имеет, как считал Даниельсон, возможность «изучить элементы производства при самых разнообразных условиях». Мыслительный эксперимент ученого позволяет понять суть процесса и найти главное, отвлекаясь от всего случайного.
  Полезность сравнения он видел в изучении с его помощью различных экономических эпох, позволяющем обнаружить связь между различными фазисами их развития и вывести «законы, управляющие этим развитием». «Это действительно позволяет выявить тождественное, определить то устойчивое, что существует в различных системах, и вместе с тем сказать об особенном и частном». Сравнительный анализ помогал ему выделить историческую перспективу, открывающуюся при сравнительном анализе.
  Гипотетический метод в исследовательской лаборатории Даниельсона выступал в роли «отвлеченного опыта». Его задачей было определение характера конкретного элемента во всей присущей ему полноте и простоте, для чего он должен быть поставлен в исключительные условия, которых «действительно никогда не бывает». К самим условиям исследователь предъявлял требования очевидности, неоспоримости и несомненности. С помощью гипотетического метода Даниельсон пытался выяснить сущность конкретного явления, рассматривая его сквозь призму общей теории.
  Если методы сравнения и гипотетический были теснейшим образом связаны с обобщением фактов, то метод статистики предполагал сначала накопление фактов и уже потом выработку на их основе эмпирического закона. Несмотря на кажущуюся простоту, статистический метод таил для исследователя серьезную опасность. Даниельсон предупреждал, что «эмпирические законы следует употреблять с крайней осмотрительностью, исключая те немногие случаи, где известны законы причин», поэтому и настаивал на выделении наиболее существенных и закономерных фактов в их объективной взаимосвязи, подвергая теоретическому анализу.
  Признавая фактор внеэкономического принуждения и экономической зависимости как определяющий в каждой из эпох, он объяснял своеобразие различных этапов эволюции человека в зависимости от способа соединения рабочей силы со средствами производства. Примечательно, что Даниельсон пытался связать экономические характеристики эпохи с деятельностью и влиянием господствующего сословия «на все без исключения общественные явления», социальное устройство, литературу, религию, культуру. Само по себе это влияние считал явлением временным, преходящим на том основании, что с изменением социально-экономической структуры общества становится другой роль отдельных сословий и классов.
  Основную историческую заслугу буржуазии он видит в том, что она «разрушила громадные богатства, накопленные в руках немногих, и распространила их равномернее». При капитализме на смену буржуазии как господствующему классу идет пролетариат. Основанием обществу, которое будет создано пролетариатом, послужит труд, в котором «не может быть речи о стоимости рабочей силы».
  Даниельсон оценивал позитивную роль того или иного класса в развитии общества в зависимости от того, насколько его интересы соответствуют интересам всего населения («человечества»). Самую высокую социальную оценку он давал рабочему классу на том основании, что «тенденции и цели рабочего сословия совпадают с прогрессом всего человечества». Даниельсону представлялось принципиально важным благополучие не отдельной группы людей, а именно всего народа. Говоря об истинных, справедливых законах, он понимал под этим законы, «выработанные для всего общества без исключения. Основанием для их создания должна была, в его глазах, стать сама природа человека, учет ее материальных потребностей.
  Поступательный характер развития Даниельсону, как и Чернышевскому, виделся в последовательном приближении к наиболее совершенному социальному устройству, замене устаревших общественных форм более прогрессивными, динамичными, отвечающими духу времени и потребностям людей. Рассматривая человеческую личность в качестве основной единицы общественной структуры и полагая, что в основе общественного прогресса одновременно лежит стремление к улучшению материального положения, Даниельсон старался примирить экономические и нравственные категории, что в целом было характерно для русских ученых конца XIX— начала XX в.
  Даниельсон ставил улучшение благосостояния человека в зависимость от развития производительных способностей общества, которое он не делил на противоборствующие составляющие, будучи убежден, что общество должны объединять общие цели. Идеализм Даниельсона проявлялся также в стремлении перенести понятие нравственности отдельного человека на все общество.
  Даниельсон называл непременным условием общественного преобразования изменение (качественное улучшение) экономического положения пролетариата. Однако он не видел веских причин рассчитывать на это в условиях капитализма. Ему казалось, что потребительская кооперация изменить суть положения рабочих при капитализме не сможет, поэтому и приходилось возлагать надежды на самопреобразующую силу пролетариата, при обязательном условии — наличии готового к действию по защите прав рабочих «просвещенного меньшинства». Такое целенаправленное стремление интеллигенции, позволяло, по мысли Даниельсона, со временем преодолеть пороки классового разобщения и улучшить условия существования для всей нации. Таким образом, система идей, выработанных родоначальниками народничества, претерпела творческую трансформацию в концепции Даниельсона.
  Выводы
  Н.К. Михайловский трактовал народничемиросозерцание «кающихся дворян» и разночинцев, озабоченных жаждой решения вопросов социальной правды. Он наметил три этапа в истории народничества. Первый — генезис из славянофильства и западничества в 1840—1850-е гг. Второй период — 1860-е гг., когда народничество стадо заметным общественным движением, оформилось в доктрину. И, наконец, в 1870-е гг. сложилось целостное миросозерцание, центральной идеей которого стала мысль о противоположности интересов народа интересам нации. «Богатство нации есть нищета народа», — писал он.
  Многогранное воздействие народников на историческую науку и общественно­политическую, социокультурную и социально-экономическую жизнь России отмечено отечественной историографией. При этом обращает на себя внимание полярность оценок реформационного народничества от неприятия их взглядов (так, Д. Д. Жвания характеризовал взгляды Воронцова как реакционно-романтические, отнеся их к мелкобуржуазному социализму) до глубокого анализа их концептуальных основ и показа современного звучания высказанных ими идей (Н.К. Фигуровской, В. В. Зверевым).
  Если критика взглядов Воронцова, которую дал Ленин, хорошо известна прежде всего по работе «Развитие капитализма в России», доказывавшей очевидность столбовой дороги капитализма, то критика его воззрений с либеральных позиций А.Н. Пыпиным (1833—1904) известна хуже. Проблема «отцов и детей» существует и в историографии. И Ленин, и Пыпин для народников, родившихся в 1840-х гг., были людьми других поколений, иного мироощущения, обладали другим социальным опытом. Если Ленин был моложе Воронцова на 23 года, а Даниельсона на 26 лет, то Пыпин, наоборот, был, старше Воронцова на 14 лет, а Даниельсона на 11. В ответ на «Попытки обоснования народничества» В.В. (Воронцова), напечатанные в «Русском богатстве», Пыпин поместил в «Вестнике Европы» статью «Теории народничества» (1892). Соглашаясь с этической, социальной устремленностью народничества и его практической деятельностью на благо народа, Пыпин не принял критики интеллигенции, данной народниками, настойчиво подчеркивая преемственность во взглядах славянофилов и народников.
  Нельзя не заметить и еще одного обстоятельства: многое из отвергнутого Лениным у Воронцова в конце XIX в., позднее, в годы советской власти было взято на вооружение и вошло в арсенал понятий «марксизма-ленинизма».
  Историк освободительного движения, либеральный народник В.Я. Богучарский- Яковлев (1861—1915) систематизировал данные по истории леворадикального народничества, собранные им из разных источников, включая подпольные и эмигрантские издания. Богучарский разделял мнение Пыпина об идейной неоднородности народнического движения, а также о преемственности во взглядах славянофилов и народников. Однако при этом Богучарский добавлял, что связующим звеном между ними были сначала А. И. Герцен, а затем Н.Г. Чернышевский.

Литература

  Балуев Б.П. Искренний и правдивый друг народа: В.И. Семевский// Историки России XVIII — начало XX века. М., 1996.
  Искра Л.М. Василий Яковлевич Яковлев-Богучарский // Историки России XVIII— XX веков. Вып. 5. М., 1998.
  Казаков А. П. Теория прогресса в русской социологии конца XIX века. Л.,1969.
  Малинин В.А Философия революционного народничества. М., 1972.
  Новак С.Я. Я.В. Абрамов — пионер «теории малых дел». Отечественная история. 1997. №4.
  Шахматов Б.М. П.Н. Ткачев. Этюды к творческому портрету. М., 1981.
  Жвания Д.Д. Антиурбанизм концепции народника В.П. Воронцова // Общество и власть в истории России: Сб.ст. СПб., 1999.
  Хорос В.Г. Народническая идеология и марксизм. М., 1972.

 
© www.txtb.ru